Состав оркестра
Опера написана для солистов, смешанного хора и оркестра в составе: 3 флейты (3-я также малая флейта), 2 гобоя, английский рожок, 2 кларнета (in A, B, C), 2 фагота + 4 валторны (in F), 2 корнета (in B), 2 трубы (in B), 3 тромбона, туба + 3 литавры, треугольник, бубен, военный барабан, тарелки, большой барабан, там-там + арфа, первые скрипки, вторые скрипки, альты, виолончели и контрабасы. За сценой: 4 валторны (in F)
В опере пятнадцать вокальных партий:
- Князь Никита Курлятев — баритон
- Княгиня Евпраксия — меццо-сопрано
- Княжич Юрий — тенор
- Мамыров — бас
- Ненила — меццо-сопрано
- Иван Журан — бас-баритон
- Настасья, по прозванию Кума — драматическое сопрано
- Фока — баритон
- Поля — сопрано
- Балакин — тенор
- Потап — бас-баритон
- Лукаш — тенор
- Кичига — бас
- Паисий — характерный тенор
- Кудьма — баритон
Части и продолжительность
Авторская партитура содержит интродукцию, два антракта и 23 отдельных номера. Названия номеров по-русски (кириллицей) взяты из изданной партитуры, английские переводы добавлены жирным шрифтом. В правой колонке приведены начальные фразы вокальных партий, под ними курсивом — транслитерация.
Полное исполнение оперы длится около 180 минут.
Либретто
Либретто написал Ипполит Шпажинский (1848–1917) по собственной драме «Чародейка» (1884) с подзаголовком «Нижегородское предание».
Самое раннее свидетельство интереса Чайковского к трагедии Ипполита Шпажинского — письмо к Павлу Пчельникову от 18/30 декабря 1884 года. В этом письме Чайковский, пропустивший недавний спектакль, выражал «горячее желание получить место в театре на следующее представление „Чародейки“» [1]. Однако из-за срочной корректурной работы, а затем поездки в Петербург на премьеру своей Сюиты № 3 Чайковскому не удалось попасть на следующее представление пьесы Шпажинского.
Читать дальшеСвернуть ещё абзацев: 14
Модест Чайковский так описывает возникновение замысла оперы на сюжет «Чародейки»: «Пётр Ильич в это время [январь 1885 года] искал сюжет для оперы. Я был в Москве на концерте Макса Эрдмансдёрфера [19/31 января 1885 года] и как-то упомянул о „Чародейке“ и о том, как эффектна была бы для оперы сцена встречи Кумы с княжичем, хотя вовсе не советовал брать саму пьесу в качестве либретто. В тот же день Пётр Ильич купил литографированный экземпляр пьесы И. В. Шпажинского и пришёл в восторг от этой сцены. Именно она и решила дело. На следующий день он написал автору „Чародейки“ письмо с предложением переделать пьесу в либретто...» [2].
В ответном письме от 21 января/2 февраля 1885 года Шпажинский писал: «Я давно желал познакомиться с Вами, и ни с кем другим я не стал бы работать с таким особенным удовольствием, как с Вами» [3].
В письме от 26 января/7 февраля 1885 года Чайковский сообщал Эмилии Павловской, что только что начал переговоры со Шпажинским о либретто на сюжет «Чародейки»: «...сейчас еду к нему для подробного разговора о будущей опере. Что бы Вы сказали о „Чародейке“? Я её не видел, но читал, и мне кажется, что в ней есть для Вас великолепная роль» [4].
Павловская пыталась отговорить Чайковского от оперы на этот сюжет: «Беспутная женщина, которая очаровывает — чем? Красными речами, обычаем? Что это значит?! Говорит она сладко, стараясь всем угодить. Смела, а старого князя боится. Хороша только сцена с княжичем... к тому же тип Чародейки никак не может нравиться Вам. Вы слишком идеалист, слишком поэт; Ваши понятия о женщинах, особенно о героинях Ваших произведений, слишком чисты. Вам не может нравиться „Чародейка“. А тут ещё княгиня, седая матрона (со взрослым сыном), так влюблённая, что ничего, кроме своей ревности, не признаёт. И этот старый князь, соперник собственного сына...» [5].
В ответе Чайковский очень убедительно защищал свой выбор сюжета: Я представляю себе и понимаю Настасью совсем иначе, чем Вы. Конечно, она беспутная женщина, но её обаяние не только в том, что она говорит сладко и старается всем угодить. Этих качеств хватило бы, чтобы привлекать в её кабак обыкновенных смертных. Но могло ли одно это заставить княжича, который является к ней лютым врагом с намерением убить её, превратиться в страстно преданного любовника? Дело в том, что в глубине души этой беспутной женщины есть нравственная сила и красота, которым до тех пор не было случая проявиться. Эта сила — в любви. Это сильная женская натура, способная полюбить только раз и навсегда и ради этой любви отдать всё. Пока любовь ещё не расцвела, Настасья растрачивает свою силу, так сказать, мелкой монетой [...] Но вот является человек, которому суждено затронуть лучшие, доселе молчавшие струны её внутреннего существа, и она преображается. Жизнь становится для неё ничего не стоящей, если она не достигнет цели. Её сила обаяния, действовавшая до тех пор как стихийная, бессознательная сила, становится теперь несокрушимым оружием, которое мгновенно побеждает враждебное ей начало, то есть ненависть княжича. Затем оба отдаются бешеному потоку любви, ведущему к неизбежной катастрофе — её смерти, и эта смерть оставляет в зрителе чувство примирения и умиления. Само собой разумеется, я говорю о том, как всё это будет в моём либретто, а не в пьесе в нынешнем виде. Шпажинский вполне понял, что мне нужно, и обрисует главные характеры согласно моему замыслу. [...] Он и я, а затем Вы [...] сделаем так, что в последнем действии будет плакать вся публика. [...] То, что могучая красота женственности очень долго скрыта в Настасье под личиной беспутной женщины, разве не усиливает её привлекательность как драматического образа? [...] Моя княгиня тоже будет по-своему сильным характером. [...] Она ревнует не из-за мужа, а скорее из-за своего княжеского достоинства; словом, это фанатичная аристократка, одержимая заботой о чести своего рода, и ради неё она готова отдать жизнь и пойти на преступление. [...] Мне не хочется слушаться Вас и идти смотреть „Чародейку“ в Малом театре, — к тому же Шпажинский настоятельно советует мне не ходить, доказывая, что в нынешнем виде Чародейка может охладить меня к её будущему воплощению...[6].
Павловскую убедили доводы Чайковского, и её последующие письма свидетельствуют о растущем интересе к образу Настасьи. В письме к композитору от 25 апреля/7 мая 1885 года она высказала ряд соображений о том, как, по её мнению, должен развиваться характер Настасьи [7]. Чайковский ответил: «Всё, что Вы говорите, чрезвычайно метко и верно, и, конечно, будет принято во внимание» [8].
Из переписки Чайковского со Шпажинским явствует, что по первоначальному плану сценария в опере, как и в пьесе, предполагалось пять действий. Согласно рукописи Шпажинского, либретто I действия было закончено 25 мая 1885 года (ст. ст.), и композитор оценил его очень высоко: «Ах, какой молодец этот Шпажинский и какого чудесного сотрудника послала мне в его лице судьба! Первое действие, которое пока одно только у меня есть, написано великолепно: в нём бездна жизни и действия» [9].
Однако к окончанию II действия Чайковский пришёл к выводу, что в план либретто необходимо внести изменения. В письме к Шпажинскому от 30 января/11 февраля 1886 года композитор писал: «Я убедился, что „Чародейка“ должна быть не в пяти, а в четырёх действиях. [...] Теперь, когда я написал два первых действия, я вполне сжился со своим сюжетом и живо чувствую, что разделить оперу на те же пять действий, что и в пьесе, совершенно невозможно. [...] Третье действие — кульминация драмы. Тут композитор поневоле будет очень взвинчен — напряжение в этом действии крайнее. [...] чувствуется неизбежность сложной и страшной катастрофы. Четвёртое же действие должно быть посвящено именно этой катастрофе, после которой слушатель-зритель уйдёт из театра потрясённым, но примирённым и удовлетворённым. После великолепных, страшных и страстных двух картин III действия я чувствую, что могу удачно написать только ещё одно действие. [...] В опере [...] необходимо сжатое и быстрое действие — иначе у композитора не хватит сил написать своё произведение, а у слушателя — внимательно его воспринять. [...] здесь неизбежно придётся придумать что-то совершенно новое и отличное от пьесы. Княгиня, конечно, должна убить Куму [Настасью]. Должна, конечно, быть вражда между князем и сыном, должны быть борьба и смерть, — но где всё это должно происходить? Как, при каких обстоятельствах? [...] Нужно лишь, чтобы всё это происходило не в княжеском доме и не на постоялом дворе Кумы, а в каком-нибудь нейтральном месте. Нельзя ли, чтобы все главные лица сошлись в избушке старого колдуна, к которому княгиня приходит за ядом? Нельзя ли, чтобы княгиня обманула Куму (с помощью Мамырова)? Нельзя ли устроить так, чтобы трагедия кончилась при всех? Как сделать, чтобы при всём этом присутствовал народ?» [10]. Подобные мысли он высказывал и в письме к брату Модесту от 6/18 февраля 1886 года [11].
Шпажинский согласился изменить план сценария. 18 февраля/2 марта 1886 года Чайковский записал в дневнике: «У Шпажинского [...] чудесный новый вариант финала IV действия».[12]
Краткое содержание
Действие происходит в Нижнем Новгороде и его окрестностях в последней четверти XV века.
Действие I. В убогом постоялом дворе на берегу Оки к Фоке и бродячему монаху Паисию присоединяются племянница Фоки Настасья (по прозванию «Кума») и её подруга Поля. Когда мимо проезжают возвращающиеся с медвежьей охоты княжич Юрий и его ловчий Журан, задумчивость Кумы выдаёт, что она влюблена в Юрия. Один из гуляк, Лукаш, сообщает, что отец Юрия князь Никита Курлятев едет вместе с ханжой-дьяком Мамыровым расследовать скандальные слухи о постоялом дворе. Только хозяйка двора Кума не теряет присутствия духа и по приезде князя очаровывает его своей красотой и простотой обращения. Она потчует его вином и даже уговаривает пуститься в пляс — к ярости Мамырова.
Действие II. В саду дома князя Курлятева сестра Мамырова Ненила утешает его жену, княгиню Евпраксию, огорчённую ежедневными поездками мужа к Куме. Её сын Юрий пытается узнать причину беды, а Паисию велено следить за Кумой. Следует яростная сцена между князем и княгиней. Юрий усмиряет разгневанную толпу, которая, преследуя одного из княжеских людей, ворвалась в сад и требует наказать его за злодеяния. Когда Паисий возвращается с известием, что князь поехал к Куме, Юрий понимает причину горя матери и клянётся убить «чародейку», околдовавшую его отца.
Действие III. Князь Курлятев ухаживает за Кумой в её избе, но она объявляет, что скорее умрёт, чем уступит ему. Когда он уходит, Поля и Фока предупреждают её о намерении Юрия. Но когда является сам Юрий с Жураном, он быстро убеждается в невинности Кумы, и, оставшись одни, они бросаются друг другу в объятия.
Действие IV. Из тёмного леса на берегу реки доносятся звуки охотничьих рогов, и колдун Кудьма при приближении охоты скрывается в своей пещере. Журан встречает Юрия и узнаёт о его намерении встретиться здесь с Кумой и бежать с ней. Когда они вновь присоединяются к охоте, Паисий и княгиня приходят к Кудьме за ядом для Кумы. Куму с её пожитками высаживают на берег, и, не зная княгини, она по её уговорам принимает питьё, в котором яд. Юрий возвращается вовремя, чтобы Кума умерла у него на руках. Юрий осыпает проклятиями торжествующую мать, когда та уходит. Тут появляется князь, преследующий Куму и Юрия, и, не веря, что её не прячут, в порыве ревности убивает сына. Тело Юрия уносят. Оставшись один в тёмном лесу, среди грома и молний и раскатов хохота колдуна, князь сходит с ума [13].
История создания
В ожидании либретто Чайковский начал делать эскизы симфонии «Манфред». Он так увлёкся симфонией, что не мог прервать работу над ней, и лишь закончив «Манфреда» 22 сентября/4 октября 1885 года, «не медля ни одного часа», принялся за сочинение оперы[14]. Вскоре после начала работы над «Чародейкой» Чайковский заметил: «Я решил писать эту оперу понемножку, по два часа каждое утро. Хочу перестать изнурять себя и вообще не заходить слишком далеко в композиторском рвении» [15].
К 9/21 октября была сочинена половина первого действия [16]. В черновых эскизах оперы в начале 5-й сцены I действия стоит дата: «10[/22] октября 1885». 17/29 октября Чайковский писал: «Работа моя подвигается необыкновенно быстро, и если бы не эта поездка в Каменку, то к 1[/13] ноября было бы готово всё первое действие, как оно ни огромно» [17].
Читать дальшеСвернуть ещё абзацев: 27
В начале декабря Чайковский получил от Шпажинского либретто II действия [18]. В эскизах Чайковского в начале II действия стоит дата: «Начато 9[/21] дек[абря] 1885 в селе Майданове».
19/31 января 1886 года Чайковский сообщал Шпажинскому: «Я так бойко и удачно принялся за работу, что к концу будущей недели, Бог даст, кончу второе действие», а в том же письме сетовал на намерение Шпажинского на время уехать: «Мне очень не хочется, чтобы мой пыл охладел от долгого перерыва [...] Нет ли у Вас под рукой каких-нибудь отрывков из третьего или четвёртого действия? Если бы, например, у меня была сцена Кумы[Настасьи] с княжичем, это было бы так чудесно!!!» [19].
23 января/4 февраля 1886 года Чайковский писал Надежде фон Мекк: «Работа моя подвигалась так быстро, что два действия уже почти готовы. Но остаётся ещё три» [20].
Судя по записям в дневнике, Чайковский закончил II действие 1/13 февраля, а на следующий день уже работал над интродукцией к опере [21].
В упомянутом письме к Модесту от 6/18 февраля он говорил, что «влюблён» в два уже готовых первых действия. 7/19 февраля он продолжал работать над интродукцией и вечером записал в дневнике: «Весь день корпел с невероятными усилиями над несколькими тактами».[22] Долгие перерывы задержали окончание III действия оперы. В марте 1886 года Чайковский уехал на Кавказ, а затем за границу. Шпажинский присылал ему либретто по частям. В письме от 6/18 апреля из Тифлиса композитор сообщал Шпажинскому, что закончил те сцены III действия, на которые у него был текст, и просил прислать вторую половину действия. Он добавлял, что надеется вернуться в Майданово к середине июня «с совершенно готовым третьим действием» [23]. В этом письме он просил Шпажинского прислать ему и IV действие, чтобы посвятить всё лето окончанию оперы.
Во время пребывания в Тифлисе у Чайковского почти не было возможности работать над «Чародейкой» [24]. Некоторые места сцены Кумы (Настасьи) с княжичем были, по-видимому, сочинены во время плавания во Францию (на что указывает помета на рукописи: «В море. 2[/14] мая 1886»). Однако, судя по всему, Чайковский отложил дальнейшую работу над оперой до возвращения в Майданово, то есть до середины июня. В письме от 19 июня/1 июля из Майданова Чайковский сообщал Модесту: «Сегодня принялся за работу»[25]. О ходе работы над «Чародейкой» говорят и различные записи в дневнике Чайковского за июнь. Так, 26 июня/8 июля он записал: «Работал (финал III действия)» [26]. Та же дата стоит в черновике партитуры оперы.
В письме от 25 июня/7 июля — 26 июня/8 июля Чайковский сообщал Модесту, что получил «превосходное» либретто IV действия от Шпажинского [27]. Благодаря этому работа над оперой снова могла идти напряжённо и планомерно. 3/15 июля Чайковский записал в дневнике, что начал сочинять IV действие [28]. Однако на первых порах работа над IV действием давалась Чайковскому с большим трудом, возможно, из-за тогдашнего нездоровья: «Пишу с большим трудом. До сих пор не написал и десятой доли IV действия» [29]. 29 июля/10 августа композитор записал в дневнике: «Все эти дни мрачные мысли. Думаю, что никогда не кончу „Чародейку“...» [30]. «Я постоянно хвораю, и работа моя идёт так медленно, как никогда», — сетовал он в письме к Юлии Шпажинской от 30 июля/11 августа 1886 года [31]. «Приближаюсь к концу, но черепашьим шагом», — писал он Модесту 31 июля/12 августа [32].
Однако с начала августа Чайковский снова работал в обычном темпе. 3/15 августа он записал в дневнике: «Начал новую половину IV действия (Княгиня и Кудьма)» [33].
6/18 августа он писал Модесту: «Теперь у меня хорошая полоса для работы [...] и работа идёт очень хорошо...» [34]. «В последние дни на меня напала такая охота к работе, что опера моя теперь почти совсем готова. Осталось написать только одну небольшую сцену», — сообщал он Юлии Шпажинской 13/25 августа 1886 года [35].
14/26 августа Чайковский записал в дневнике, что закончил ариозо Кумы, а 18/30 августа — что вся опера готова: «сегодня совсем кончил черновые эскизы оперы» [36].
Остаток августа и начало сентября (ст. ст.) Чайковский посвятил сочинению Двенадцати романсов, соч. 60, но при этом пересмотрел и один ансамбль из I действия оперы [37].
Различные записи в дневнике Чайковского этого времени говорят о его тревоге по поводу того, что опера вышла слишком длинной. «Проиграл всё первое действие и с ужасом вижу, что оно страшно длинно. А длинные оперы никуда не годятся» (запись от 11/23 сентября 1886 года) [38]. «Проиграл всю „Чародейку“ [...] Ясно, что понадобятся огромные купюры, а это очень неприятно», — писал он Модесту 18/30 сентября [39], и в тот же день записал в дневнике: «Чтение и игра I действия. Купюры» [40]. 19 сентября/1 октября Чайковский начал инструментовку I действия [41]. Работая над инструментовкой, он продолжал тревожиться из-за длины оперы и необходимости купюр, о чём говорят различные записи в дневнике второй половины сентября и октября 1886 года [42]. Согласно авторской дате на автографе, инструментовка I действия была закончена 25 ноября/7 декабря 1886 года. Однако за остальные три действия он принялся лишь по окончании клавира.
Инструментовка стоила Чайковскому больших усилий. «Все эти дни я без отдыха корплю над инструментовкой своей оперы, которая, вероятно оттого, что я стал стар и утомлён, подвигается черепашьим шагом...» — писал он Антону Аренскому 2/14 апреля 1887 года [43].
Несмотря на купюры, сделанные в IV действии, Чайковский всё ещё не был доволен финалом оперы. С 25 марта/6 апреля 1887 года в его дневнике вновь стали появляться записи о длиннотах этого действия: «Играл IV действие „Чародейки“. Целый час!! Это ужасно» [44]. Однако делать дальнейшие купюры было уже невозможно, так как клавир был в печати. Закончив 8/20 апреля (согласно дневнику) инструментовку II действия, Чайковский принялся за партитуру IV действия — «самого трудного» из всех. Вскоре после начала этой работы он писал: «...не нравится мне это действие, или, вернее, я его разлюбил. Я его напутал, искусственно склеил, и оно слишком длинно, сложно и ужасно мрачно!» [45].
В последующих записях в дневнике Чайковский отмечал ежедневное продвижение работы над IV действием, партитуру которого, согласно автографу, он закончил 26 апреля/8 мая 1887 года [46].
Далее в дневнике композитора находим следующие записи:
- 27 апреля/9 мая 1887 года: «Начал третье действие (то есть последнее, которое остаётся сделать). Работал успешно».
- 5/17 мая: «Очень трудно давалась работа (интродукция)».
- 6/18 мая: «Работал хорошо, так что к ужину всё кончил!!!» [47].
В конце III действия в партитуре Чайковский написал: «Кончил оркестровать всю оперу 6 мая 1887 (ст. ст.). В Майданове».
7/19 и 8/20 мая Чайковский проставлял в партитуре обозначения темпа и динамики, а 9/21 мая уехал в Петербург [48]. В тот же день он сообщил Юргенсону, что «всё кончил», и просил отправить корректуры III действия Александре Губерт, а интродукции — Эдуарду Лангеру [49].
9/21 мая он писал и Александре Губерт (часто помогавшей Чайковскому в корректурной работе): «Я всё кончил. Завтра Алексей отправит по почте III действие Юргенсону, а тот доставит его Вам. [...] Вверяю Вашему попечению мою „Чародейку“» [50].
Первая общая репетиция оперы с певцами прошла в Мариинском театре 7/19 сентября 1887 года, после чего стало ясно, что нужны ещё купюры, особенно в третьем и четвёртом действиях.
Об этих купюрах Чайковский писал либреттисту Шпажинскому: «Клавир мне пришлось делать наспех в прошлом году, во время репетиций „Черевичек“, среди суеты московской жизни. Сделать эту работу спокойно и обдуманно было невозможно. Кое-где я смутно чувствовал некоторую растянутость и избыток музыки, которые могут утомить слушателей и погасить их интерес. Но мне ничего не оставалось, как не думать об этом, и я просто продолжал переписывать черновые эскизы набело. Когда же затем я принялся за инструментовку, я уже ничего не мог изменить, так как клавир был отдан в печать. Всё это лето меня постоянно мучила мысль, что последняя сцена III действия и всё IV действие страдают невыносимыми длиннотами. 8 сентября [на самом деле 7/19 сентября], на первой общей репетиции с певцами, я очень ясно заметил, в какой момент сочувственное отношение всех присутствующих к моей опере прекратилось и наступило тоскливое молчание и какое-то грустное недоумение. Это началось во время любовной сцены княжича с Кумой. Когда Юрий, в сущности уже в третий раз, собирается уходить и всё не уходит, а музыка всё тянется и тянется, мне стало как-то совестно. Я испытал точь-в-точь то ощущение, которое впоследствии испытали бы слушатели, то есть скуку, потерю интереса и желание поскорее дотянуть до конца. [...] Что касается IV действия, то, при всей его драматической действенности, я давно уже свыкся с мыслью, что оно слишком длинно (целый час!!!) и что купюры необходимы. Конечно, решиться на переделки было очень трудно и грустно, но ради успеха оперы, которого я страстно желаю, я решился, уединился в Майданове и придумал превосходные купюры, благодаря которым эта сцена III действия станет гораздо лучше, интерес слушателя будет нарастать crescendo, и всё существенное и хорошее сохранится. Точно так же и купюры в IV действии оказались вовсе не так трудны, как я ожидал. Словом, я вполне доволен оперой в её нынешнем виде и знаю, что зритель ни в какой момент не почувствует утомления» [51].
1/13 октября 1887 года композитор писал Михаилу Ипполитову-Иванову: «...должен Вам сказать, что для Петербурга я сделал значительные изменения и много купюр (особенно в III и IV действиях), и так как все эти изменения сделаны по очень серьёзным причинам и, кроме того, от них будет зависеть успех оперы, то необходимо, чтобы в Тифлисе опера шла в нынешней редакции. Я уже распорядился, чтобы для Тифлиса приготовили клавир с вклейками. Что касается партитуры, то здесь есть один экземпляр со всеми изменениями (по нему сейчас расписывают голоса), и на будущей неделе он освободится. Я тотчас пришлю его Вам. Вы должны внести все изменения в свою партитуру, а затем немедленно отправить экземпляр, который получите от меня, Юргенсону в Москву. Опера оказалась во многих отношениях очень непрактичной (кроме I и II действий). Кое-что придётся переучить» [52].
10/22 октября Чайковский писал Петру Юргенсону: «...я не позволю ставить „Чародейку“ ни в Тифлисе, ни в Киеве, пока мы раз и навсегда не установим окончательную редакцию» [53].
Во время репетиций в Петербурге певцы просили Чайковского добавить или изменить различные места. Меццо-сопрано Мария Славина просила себе арию в начале II действия. Композитор, однако, не исполнил её просьбу, так как считал текст либретто в этом месте неподходящим. Шпажинский, по-видимому, нового текста не написал [54].
Хотя это и шло вразрез с его авторским чувством, Чайковский охотно соглашался на изменения тесситуры вокальных партий. Так, для Эмилии Павловской он сделал значительное число изменений в партии Настасьи в III действии. Всё же Чайковский чувствовал, что изменённые мелодии не вполне соответствуют характеру этого образа и сценическим положениям оперы. Он писал: «Сгораю от нетерпения поговорить с Вами, хотя бы письменно, о низкой тесситуре дуэта с княжичем. Прочитав Ваше письмо, я стал подробно изучать эту сцену и, представьте, всё-таки не понимаю, почему Вам кажется, что она лежит слишком низко. То есть если это и так, то виноват (как мне кажется) не я, а сцена. Только в конце её страсть проявляется вполне. Сначала все слова Настасьи спокойны и слегка насмешливы; затем любовь её выражается робко, нежно, — словом, все её слова здесь таковы, что высокие ноты не нужны. Но как только чувство берёт верх над сдерживающей её робостью, тесситура тотчас становится выше» [55].
В некоторых случаях, однако, композитор решительно противился изменениям. В ответ на просьбу Павловской о свободном речитативе в 6-й сцене I действия он писал: «Право, не знаю, что тут можно сделать. Ведь пришлось бы сочинить всё совершенно заново, чтобы превратить это в свободный речитатив!!!» [56]. По просьбе Марии Славиной Чайковский сделал много изменений в партии княгини [57].
Переложения
Репетиции «Чародейки» в петербургском Мариинском театре были назначены на весну 1887 года, и Чайковского торопили как можно скорее закончить клавир [58]. Поэтому одновременно с инструментовкой I действия Чайковский принялся и за его фортепианное переложение, а затем перешёл к переложению остальных действий. В письме к Петру Юргенсону от 10/22 ноября 1886 года он писал: «Я теперь усиленно занят окончанием I действия оперы и в партитуре, и в [клавирном] переложении. Кончив, пришлю его тебе, чтобы ты велел снять копию и немедленно начал гравировать клавир. Следующие же действия я буду писать сначала в виде клавира и буду просить тебя очень торопиться с гравировкой, так как я обещал представить весь напечатанный клавир к Великому посту. А это необходимо, если мы хотим, чтобы опера была поставлена в начале будущего сезона» [59].
4/16 декабря Чайковский писал Юлии Шпажинской: «...работаю над „Чародейкой“ с лихорадочной поспешностью, так как обязался представить её в [Театральную] дирекцию к Великому посту. После этого мне придётся инструментовать три ещё не инструментованных действия (сейчас я, собственно, работаю над клавиром) [...] Я просил [Шпажинского] о разных переделках и купюрах в „Чародейке“, и он всё это исполнил» [60].
Читать дальшеСвернуть ещё абзацев: 2
К 24 декабря 1886/5 января 1887 года клавир II действия был готов (см. запись в дневнике Чайковского за этот день) [61]. В письме к Эдуарду Направнику от 1/13 января 1887 года Чайковский также упоминал, что работает над клавиром «с напряжённым усердием» [62].
Бо́льшую часть января 1887 года композитор провёл в Москве, где участвовал в репетициях своей оперы, так как ему предстояло дирижировать первыми представлениями «Чародейки». В начале февраля, одновременно с работой над клавиром, Чайковский внёс некоторые изменения в IV действие в связи с купюрами, которые решил в нём сделать [63]. 11/23 февраля клавир «Чародейки» был закончен. 12/24 февраля Чайковский записал в дневнике, что начал работать над партитурой II действия [64]. Одновременно с инструментовкой он просматривал и корректуры клавира [65].
Исполнения
Ещё до первой постановки оперы на сцене некоторые отрывки из «Чародейки» прозвучали в концертах в Москве и Петербурге [66].
Первое полное представление «Чародейки» состоялось в Мариинском театре в Петербурге 20 октября/1 ноября 1887 года под управлением самого Чайковского; солисты: Иван Мельников (Никита), Мария Славина (Евпраксия), Михаил Васильев 3-й (Юрий), Фёдор Стравинский (Мамыров), Мария Долина (Ненила), Эмилия Павловская (Кума), Николай Климов (Фока), Елена Марковская (Поля), Владимир Соболев (Потап), Григорий Угринович (Лукаш), Михаил Корякин (Кичига), Василий Васильев 2-й (Паисий), Сергей Павловский (Кудьма). Композитор дирижировал и тремя следующими спектаклями (23 октября/4 ноября, 30 октября/11 ноября и 2/14 ноября 1887 года) с тем же составом.
Читать дальшеСвернуть ещё абзацев: 5
Опера не имела успеха, и отзывы прессы были в целом отрицательными [67]. «Постановка „Чародейки“, — писал Чайковский Ипполитову-Иванову 19 ноября/1 декабря 1887 года, — не только очень меня утомила, но и не доставила никакой радости, потому что опера действительно не понравилась публике (овации на первом представлении ровно ничего не значат) [68].
Тем не менее Чайковский считал, что неуспех «Чародейки» временный. «Он нисколько не приводит меня в отчаяние, и я думаю, что к этой опере нужно привыкнуть. Со временем она утвердится в репертуаре, то есть когда публика приучит к ней свой слух».[69]
В преддверии постановки оперы в Москве, назначенной на сезон 1888/89 года, Шпажинский сообщил Чайковскому, что Дирекция императорских театров считает желательными «ещё некоторые поправки, главным образом во второй половине III действия» [70]. Чайковский категорически отказался даже рассматривать подобное предложение: «Я достаточно измучился с этими переделками прошлой осенью и вполне убеждён, что сколько ни переделывай, будет только хуже. [...] Я считаю „Чародейку“ лучшей своей оперой и не намерен отступаться ни от одной ноты. [...] Сейчас я совершенно не в состоянии думать о её неуспехе без гнева и боли в сердце. Я не могу снова воспламениться этим сюжетом, и даже если бы переделки действительно были нужны, я мог бы взяться за них лишь через несколько лет»[71].
Первое полное представление в Москве состоялось в конце концов 2/14 февраля 1890 года под управлением Ипполита Альтани; солисты: Богомир Корсов (Никита), Александра Крутикова (Евпраксия), Лаврентий Донской (Юрий), Василий Тютюнник (Мамыров), Вера Гнучева (Ненила), Степан Трезвинский (Журан), Мария Коровина (Кума), Ромуальд Васильевский (Фока), Михаил Михайлов (Паисий) и Владимир Стрелецкий (Кудьма) [72].
В советское время опера шла с переработанным либретто Сергея Городецкого и впервые прозвучала в этом виде в Кировском театре в Ленинграде 22 марта 1941 года.
Издание
В апреле 1887 года первая редакция клавира была издана Юргенсоном целиком, а также отдельными номерами [73]. В августе 1887 года вышло переложение для фортепиано соло, сделанное Александрой Губерт.
С 10/22 сентября по 19 сентября/1 октября Чайковский работал над этими купюрами и связанными с ними изменениями в партитуре оперы [74]. В результате этих изменений возникла вторая редакция оперы [75], которая была издана в виде клавира и партитуры Юргенсоном в 1901 году (цензурное разрешение 2/14 февраля 1901 года). Таким образом, первая редакция оперы никогда не исполнялась; более того, Чайковский настаивал на том, чтобы для исполнения использовалась только вторая редакция.
Партитура и клавир «Чародейки» опубликованы соответственно в томах 8 и 40 Полного собрания сочинений композитора под редакцией Ивана Шишова (1948–1949). В них включены места, впоследствии исключённые из второго издания [76].
Автографы
Во Всероссийском музейном объединении музыкальной культуры имени М. И. Глинки в Москве хранятся следующие рукописи.
- Партитура интродукции и I действия с клавиром
- Партитура II действия
- Партитура III действия
- Партитура IV действия
- Клавир интродукции и II–IV действий
Посвящение
В сентябре 1886 года Чайковский писал о своём намерении посвятить оперу великому князю Константину Константиновичу [77]. Однако партитура была впоследствии издана без посвящения.
Связанные сочинения
В интродукции и ариозо Кумы (действие I, № 4) использованы русские народные песни «Сизый голубь по зорям летал» и «Не шум шумит»; последняя тема использована также в третьей песне Леля (действие III, № 14) из «Снегурочки» (1873) и обработана Чайковским как № 21 «50 русских народных песен» (1868–1869).
В антракте к IV действию использована песня «Последний час разлуки», известная также как «Серёжа-пастушок» [78].