В письмах к Надежде фон Мекк и Сергею Танееву Чайковский подробнее раскрыл содержание Четвёртой симфонии. В письме к Надежде фон Мекк от 17 февраля/1 марта 1878 года он изложил подробную программу своей Четвёртой симфонии:
Вы спрашиваете меня, есть ли у этой симфонии определённая программа? Обычно, когда мне задают этот вопрос о симфоническом сочинении, я отвечаю: никакой! И в самом деле, на этот вопрос трудно ответить. Как выразить словами те неуловимые ощущения, которые переживаешь, когда пишешь инструментальное сочинение без определённого сюжета? Это процесс чисто лирический. Это, в сущности, музыкальная исповедь души, суть которой претворена в звуки, подобно тому как лирический поэт высказывается в стихах. Разница лишь в том, что у музыки несравненно более могущественные средства и более тонкий язык для выражения тысячи различных чувств и душевных настроений. [...] В нашей симфонии программа есть, т. е. то, что она пытается сказать, можно выразить словами, и вам, и только вам, я могу и хочу объяснить смысл как целого, так и отдельных частей. Разумеется, я могу сделать это лишь в общих чертах.
Интродукция — это зерно всей симфонии, безусловно главная мысль:
Это фатум: та роковая сила, которая мешает порыву к счастью достигнуть цели, которая ревниво следит за тем, чтобы покой и счастье не были полными и безоблачными, которая, как Дамоклов меч, висит над головой, неуклонно и постоянно отравляя душу. Это сила непобедимая, которую никогда не одолеть, — остаётся лишь безнадёжно покоряться ей.
Безотрадное и безнадёжное чувство становится всё сильнее и напряжённее. Не лучше ли уйти от действительности и погрузиться в грёзы:
О радость! Откуда ни возьмись является сладкая и нежная греза. Какой-то блаженный, светлый человеческий образ проносится мимо и манит куда-то:
Как чудесно! Как далеко звучит теперь неотвязная первая тема аллегро! Мало-помалу душа вся погружается в грёзы. Всё мрачное и безотрадное забыто. Вот оно, вот оно — счастье!
Нет! Это были грёзы, и фатум пробуждает нас от них:
Итак, вся жизнь — непрерывное чередование суровой действительности со скоропреходящими сновидениями и грёзами о счастье... Пристани нет... Плыви по этому морю, пока оно не охватит и не поглотит тебя в своей глубине. Вот приблизительно программа первой части.
Вторая часть симфонии выражает другую сторону тоски. Это то меланхолическое чувство, которое является вечером, когда, усталый от труда, сидишь один с книгой — а она выпадает из рук. Нахлынул целый рой воспоминаний. И грустно, что так много уже было, и приятно вспомнить молодость. И жаль прошлого, и нет охоты начинать жизнь сызнова. Жизнь утомила. Приятно отдохнуть и оглянуться. Вспоминается многое! Были счастливые минуты, когда молодая кровь кипела и жизнь удовлетворяла. Были и тяжёлые воспоминания, невознаградимые утраты. Всё это теперь где-то далеко. И грустно, и как-то сладко погружаться в прошлое...
Третья часть не выражает определённого чувства. Это капризные арабески, неуловимые образы, которые проносятся в воображении, когда выпьешь немного вина и испытываешь первую стадию опьянения. На душе не весело, но и не грустно. Ни о чём не думаешь, даёшь волю воображению, и оно почему-то начинает рисовать странные картины... Среди этих воспоминаний вдруг возникает картина подкутивших мужичков и уличная песенка... Потом где-то вдали проходит военная процессия. Это совершенно несвязные образы, которые проносятся в голове, когда засыпаешь. Они не имеют ничего общего с действительностью; они странны, дики и бессвязны...
Четвёртая часть. Если ты в самом себе не находишь мотивов для радости, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья. Едва ты успел забыть себя и увлечься зрелищем чужих радостей, как неугомонный фатум опять является и напоминает тебе о себе. Но другим до тебя нет дела, они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! Как они счастливы, что все чувства их непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что всё на свете грустно. Радость — простая, но могучая сила. Веселись чужим весельем. Жить всё-таки можно.
Вот, мой милый друг, всё, что я могу объяснить вам про симфонию. Конечно, это неясно и неполно. Но в том-то и свойство инструментальной музыки, что она не поддаётся подробному анализу [...] Только что собрался положить письмо в конверт, перечёл его и ужаснулся бессвязности и неудовлетворительности программы, которую посылаю вам. В первый раз в жизни мне пришлось пытаться переложить в слова музыкальные мысли и образы, и мне это не удалось как следует. Прошлой зимой, когда я писал симфонию, я был сильно хандрящим, и она служит верным отголоском того, что я тогда переживал. Но ведь это именно отголосок. Как перевести его на ясный и определённый ряд слов? Не умею. Многое я уже забыл. Остались общие воспоминания о страстности и таинственности пережитых ощущений» [38].