Читать дальшеСвернуть ещё абзацев: 8
Голубчик мой! Ты, кажется, думаешь, что сочинять торжественные пьесы по случаю выставки — это какое-то высшее блаженство, которым я поспешу воспользоваться и тотчас начну изливать своё вдохновение, не имея ясного понятия, как, что, зачем, когда и т. д. Я пальцем о палец не ударю, пока мне что-нибудь не закажут. Если хотят, чтобы я написал музыку на текст для чего-нибудь вокального, пусть пришлют какой угодно текст (по заказу я готов положить на музыку даже объявление аптекаря Чайковского о средстве от мозолей); если хотят, чтобы я написал что-нибудь инструментальное, пусть изложат, что именно, в какой форме и для изображения какого события. При этом необходимо: 1) назначить определённый гонорар с точным указанием, когда и от кого я его получу, и 2) назначить определённый срок. Итак, переговори с кем нужно, чтобы всё это узнать и определить. Я требую всего этого не из каприза, а лишь потому, что иначе не могу сочинять подобные вещи, то есть что-либо торжественное, если мне ясно и точно не скажут, что от меня требуется, за сколько и к какому сроку. Есть два вдохновения: одно исходит прямо из сердца при свободном выборе того или иного повода к творчеству; другое — по заказу. Последнее нуждается в побуждении, поощрении и средствах вдохновения в виде точных указаний, определённых сроков и перспективы в более или менее отдалённом будущем (многих) Катенек [5]. Ты предлагаешь мне на выбор то или иное торжественное событие, как будто меня может соблазнить одно из них! И если я лично виноват в том, что не ответил тебе раньше, то ты ошибаешься, говоря, что это дело деловое. Деловые вопросы должны быть ясны и точны. Представь себе, что я сумел бы вдохновиться и написать торжественную увертюру к открытию выставки. Что тогда? Не окажется ли, что великий Антон со своей стороны сделал нечто антоновское? Куда тогда денется моё писание? Итак: точные, ясные указания и условия, а если с текстом, то и текст. До тех пор я и думать не буду ни о выставке, ни о музыке к ней.
Отвечая на следующее письмо Юргенсона 3/15 июля, он вновь выразил своё «крайнее отвращение» к этой работе:
Насчёт выставочной музыки скажу тебе, что я, конечно, должен был дать тебе какой-нибудь ответ на первое твоё предложение, и если я этого не сделал, то потому, что принял твои слова не за нечто уже решённое и требующее ответа, а лишь за предположение, что если на выставке будет музыка, то и мне следует что-нибудь написать [...] В самом деле, как мне не питать крайнего отвращения к музыке, предназначенной для прославления того, что в сущности меня нисколько не воодушевляет? Решительно нечем зажечь вдохновение — ни в юбилее высокопоставленной особы (всегда бывшей мне довольно антипатичной), ни в храме, который мне вовсе не нравится» [6].
В последующих письмах композитор вновь настойчиво просил Юргенсона сообщить точные сведения о характере и продолжительности заказанного сочинения [7]. В это время он, по-видимому, обдумывал оркестровое сочинение с хором и в письме от 1/13 сентября 1880 года просил Юргенсона прислать ему сборник Степана Пономарёва «Москва в родной поэзии». «Эта книга мне очень нужна, так как я надеюсь найти в ней что-нибудь для моей выставочной музыки, которую намерен вскоре начать сочинять, и, по правде сказать, с необъяснимым отвращением. Будь так добр, похлопочи о заказе и покупке этой книги. Сказал ли ты Николаю Григорьевичу, что я хочу более точных и подробных указаний о том, что от меня требуется?» [8].
18/30 сентября Николай Рубинштейн сам обратился к Чайковскому с личной просьбой написать пьесу в любой форме продолжительностью от 15 до 25 минут и представить её между 1/13 декабря 1880 и 15/27 января 1881 года [9]. В письме к Надежде фон Мекк от 28 сентября/10 октября 1880 года Чайковский жаловался: «Нет ничего антипатичнее для меня, как сочинять ради каких-нибудь торжеств. Подумайте, милый друг! Что, например, можно написать по случаю открытия выставки, кроме банальностей и вообще шумных мест? Однако отказать в такой просьбе у меня не хватает духу, и приходится приниматься за эту неприятную задачу» [10].
В письме к Надежде фон Мекк от 30 сентября/12 октября 1880 года он сообщал: «Несмотря на некоторое отвращение к выставочной музыке, я довольно усердно принялся за неё, чтобы поскорее снять с плеч тяготящее меня бремя» [11].
6/18 октября композитор сообщил Анатолию Чайковскому [12], что окончил увертюру для выставки, а 10/22 октября писал Надежде фон Мекк: «Муза была ко мне в последнее время благосклонна... так что я довольно быстро написал две вещи, а именно: 1) большую торжественную увертюру для выставки, по просьбе Николая Григорьевича, и 2) Серенаду для струнного оркестра в четырёх частях. Обе вещи я теперь понемногу инструментую. Увертюра будет очень громкая и шумная, но я писал её без тёплого чувства любви, и поэтому художественных достоинств в ней, вероятно, не будет» [13]. В 1882 году композитор писал Петру Юргенсону: «Я решительно не знаю, хороша или плоха моя увертюра („1812 год“), но скорее думаю, что первое (извини за нескромность)» [14].
27 октября/8 ноября 1880 года Чайковский, жалуясь в письме к Надежде фон Мекк на острые головные боли и невозможность работать, писал: «Вдруг мелкие неприятности стали меня очень тяготить и тревожить, тем более что я едва начал инструментовку увертюры для выставки» [15].
Судя по дате на рукописи, партитура была закончена 7/19 ноября 1880 года.